– Мне это не нравится, – покачал головой Локридж. – Я за то, чтобы все рождались свободными.

– А что это значит? – Она рассмеялась. – Свободными делать что? Девяносто процентов этого биологического вида по природе своей – домашние животные. Свобода может иметь значение только для остальных десяти из ста. Но сегодня вы и их хотите превратить в домашних животных. – Она поглядела в окно, за которым на воде играли солнечные блики и кружились чайки. – Ты говорил о стремлении цивилизации к самоубийству. Только жеребец может вести за собой стадо кобылиц, но никак не мерин.

– Возможно. Но уже был эксперимент с наследственной аристократией, и посмотри, что получилось.

– Ты полагаешь, ваша soi-disant

– Не толкуй меня превратно, – ответил Локридж. – Я бы не отказался быть выродившимся аристократом. Просто нет такой возможности.

Сторм сбросила маску надменности и рассмеялась.

– Спасибо. Мы ведь чуть не начали говорить серьезно, а? А вот и устрицы.

Она так умно направляла разговор, непринужденно болтая за столом, а потом и на покачивающейся палубе, что он едва заметил, с какой ловкостью она увела разговор от себя.

Они снова сели в машину в Нюборге, проехали по Фюну через Оденсе – родной город Ганса Христиана Андерсена.

– Это название означает «Озеро Одина», – сообщила Сторм, – и когда-то здесь приносили людей ему в жертву.

Наконец, переехав по мосту, они оказались в Ютландии. Локридж предложил сменить ее за рулем, но Сторм отказалась.

По мере того как они продвигались на север, рельеф местности менялся, она становилась менее населенной; под ослепительно высоким куполом неба виднелись гряды холмов, заросших лесом или цветущим вереском. Время от времени Локридж замечал Kaempehoje, дольмены, покрытые грубо вытесанными каменными плитами, контрастно подсвеченные заходящим солнцем. Он что-то сказал по их поводу.