- Господи Иисусе! - возопила я в ярости. - Придержи свой дерзкий язык. Еще одно слово, и, клянусь, я отправлю тебя в Тауэр!

***

Власть королевы разлагает мужчин...

- Я тебя разлагаю, Робин? - спросила я, кокетливо надувая губки.

Робин был из тех, кто за словом в карман не лезет.

- Разлагаете меня, мадам? Хорошо бы! Да я и мечтать не смею о подобном счастье!

Хоть один друг у меня есть! И чем больше умножались мои заботы, тем больше он доказывал свою дружбу. Когда я возвращалась после заседания совета, наморщив от тревоги лоб (Шотландия, Франция, деньги, брак, наследование - мысли вертелись в голове ловящими свой хвост кошками), он ждал вместе с егерями, его светлое лицо и лучезарная улыбка манили к себе приветным маяком после долгих часов с их старыми серыми сиятельствами, после долгих часов раздумий, сомнений, компромиссов.

В то лето...

Вы меня осуждаете?

Выслушайте сперва, как все было, как легко, как сладостно...

Потом, если хотите, осуждайте.

"Охота, - убеждал Робин, - единственное противоядие от государственных забот, от долгих часов в жарко натопленных, дымных комнатах, от поздних бесед, когда глотаешь лишь перегретый воздух, ночные испарения и чад догоревших свечей". Так что у него всегда были наготове соколы и гончие, мишени для стрельбы из лука, новый жеребчик или кобыла для Ее Величества.

- Любите своих четвероногих подданных, мадам, - настаивал он, - ибо они все вас обожают и все служат вам верой и правдой!

И я постепенно узнавала тайный мир саврасок и каурок, сивок и буланок, коняшек и клячонок, как он их называл: только в моих конюшнях мы держали больше трех сотен лошадей, не считая боевых коней, курьерских скакунов, запряжных и вьючных лошадей, мулов и турнирных тяжеловесов.

- Едемте, Ваше Величество, - настаивал Робин, будто он - повелитель, а я - горничная. - Мои загонщики видели кабана в молодой роще и оленя с оленихами в дальнем лесу - отсюда скакать час!