И я предпочла забыть о ее существовании.

А заговори я о ней, что бы я могла сказать?

"Робин, как ваша жена?"

А он бы отвечал: "Спасибо, мэм, благополучно умирает, мой слуга Форестер не спускает с нее глаз, у нее все есть..."?

Все, кроме того, к кому она стремится, кого любит, сейчас, когда ей труднее всего...

***

Однако все видели, что я люблю Робина, и порицали его. Арундел бушевал, Пикеринг досадовал, император Габсбург (Сесил и не подумал щадить меня, так прямиком и выложил) впал в священный римский ужас при мысли, что мог связать себя или кого-то из своих сыновей со столь легкомысленной женщиной!

Однако я не желала с этим мириться. "Скажите Его Превосходительству, защищалась я, - что на меня смотрят тысячи глаз! Что скорее верблюд пройдет сквозь игольное ушко, чем я позволю себе хоть один грешный миг с лордом Робертом!"

- Как скажете, мадам.

Сесил был сама искренность и доверие. Однако его глаза, пустые, как монеты, которые кладут на веки мертвецам, говорили: "Вы блефуете" - ив высшей степени учтиво добавляли: "Вы, мадам, лжете".

Потому что, сказать по правде, я грешила каждую секунду, проведенную с ним, и все остальное время - тоже. Уже быть с ним рядом - значило грешить, думать о нем - тем паче. Прозрачные волоски на тыльной стороне кисти, разворот его шеи, нежные и смуглые мочки ушей, завиток кудрей за ними - все это и каждая черточка в отдельности будоражили кровь, заставляли меня краснеть, бросали в жар.

И он, уверена, ощущал нечто подобное. Временами в моей комнате, когда сгущались синие сумерки, но свечи еще не вносили, лютня вздыхала в углу и детский голос пажа пел о муках, которые ему только предстоит испытать, мой лорд вдруг вскакивал и с поклоном отходил от меня, требовал вина или карт, разрушал обнявший нас заколдованный круг и впускал в него холодный внешний мир.