Жалость переполняла меня.

- Неужели совсем ничего не осталось?

Он зло рассмеялся:

- Для меня - сыворотка из-под прокисшей страсти. Для нее - нечто худшее, муж, который ей теперь отвратителен.

Его холодные слова леденили мне кровь; однако я так же хладнокровно им радовалась. Теперь он мой! Не скажи он этого, я бы не могла его любить любить человека, чье сердце затребовано, отдано в залог и сохраняется за прежней владелицей, - нет, это не для меня, не для Елизаветы, королевы Елизаветы!

Последнее прикосновение к ране, потом я, словно лекарь, попытаюсь ее исцелить. Я коснулась его руки:

- Господь не дал вашей супруге?..

Робин тяжело вздохнул:

- Будь у нас ребенок, она, возможно, сохранила бы в нем память о нашей любви. Но тогда ничего не вышло из нашей первой любовной игры, из моего короткого медового месяца с ее телом. А теперь...

Он осекся и затравленно уставился в стену.

Мне нужно было знать.

- А теперь? - понукала я Робина.

Он посмотрел мне прямо в лицо. Глаза его были пронизаны болью.

- Теперь я к ней не прикасаюсь, - сказал он отрешенно. - А ведь она, бедняжка, по-прежнему меня любит. Для нее было б лучше, чтоб я убил ее тело, чем вот так убивать живую душу!

- Робин! Робин!

Он яростно рассмеялся:

- О нет, леди, не жалейте меня! Это она - страдалица. Ее мучает тяжкий недуг - разъедает одну из ее грудей, врач говорит, это от горя и тоски. Он взглянул мне прямо в глаза. - И еще врач говорит, она долго не протянет.

Я замерла. Что он говорит? Погодите выходить замуж, я скоро буду свободен.

Я склонила голову, сердцем и душой отдалась змеиному зову, вековечной песне сирен.

***

Отдалась - и не отдалась.

Ибо я сделала, что сделала, - и выбор принадлежал мне. Негоже порицать Робина за то, на что меня толкнуло собственное сердце - и никто иной. Если в нашем саду и таился змей, то вовсе не Робин, - нет, он был моим Адамом, я - его Евой, мы резвились, как дети в первом Божьем саду, безгрешные, подобно нашим прародителям, - по крайней мере, до поры...