— О Боже, — ужаснулась Люси. — Снова Митци?

— Она.

— Не любит она щиколотки… Во всяком случае, щиколотки пролетарские…

— Ее светлости пора понять, что прежние дни миновали, — сердито проговорила Августина, вымешивая тесто, и презрительно фыркнула. — В прежние времена такому вульгарному типу, как этот молочник, приказали бы никогда больше близко к этим дверям не подходить, раз он посмел жаловаться на то, что его укусила одна из собак. А мы держали всегда не меньше двадцати восьми псов, и все были злющие… А мясник в прежние времена был счастлив, если ждать своих денег ему приходилось всего год. — Августина тяжело опустилась на стул, и вдруг по ее морщинистой щеке поползла слеза — слеза, вызванная ностальгией. — В прежние дни в погребе всегда висело несколько кусков оленьей грудинки, не говоря уже о дюжине ощипанных цыплят — хоть сейчас сажай в печку. А целый строй молочных поросят, похожих на только что родившихся младенцев, только и ждал, когда их сварят, а сварить могли в любой час, днем и ночью, да еще в вине… — Голос у нее дрогнул от тоски, и в посудину с тестом упала вторая слеза. — А лучший кларет, мерцающий, красный, как кровь, если смотреть на свет, подняв его в бокале, таком тонком, что он может разбиться вдребезги, стоит до него дотронуться…

— Наверно, если ваши служанки отличались такой же неловкостью, как теперешние, у вас скапливались горы битого стекла, — заметила Люси — чувство юмора всегда приходило ей на помощь.

Глаза Августины сердито блеснули, когда она вспомнила женщину, каждый день приходившую помогать по дому и делавшую то, что Августина уже не могла теперь делать из-за ревматизма: например, раз или два в неделю скрести пол на кухне. Августина презрительно присвистнула сквозь зубы.