Шут тяжело вздохнул:

– Я не властен над этим, мой король, вы же понимаете. Мои видения, как и ваши, управляют мной, а не наоборот. Я не могу вытянуть нить из гобелена, я только смотрю туда, куда направлен мой взгляд. Будущее, мой король, подобно течению в реке. Я не могу сказать вам, куда движется одна капля воды, но могу понять, где течение сильнее всего.

– Женщина в Силбее, – настаивал я. Часть меня жалела моего бедного шута, но другая часть была непреклонна. – Я не видел бы ее так отчетливо, если бы она не имела для меня значения. Попытайся. Кто она?

– Она очень важна для вас?

– Да. Я в этом уверен. О, да.

Шут сел на пол, скрестив ноги. Он приложил ко лбу свои длинные тонкие пальцы и сжал их, словно пытаясь открыть дверь.

– Я не знаю. Я не понимаю... Все запутано, везде перекрестки. Запахи слишком слабы... – он посмотрел на меня. Каким-то образом я стоял, а он сидел на полу у моих ног, глядя на меня своими бесцветными глазами на вытянутом лице. Глупо улыбаясь, он раскачивался от напряжения. Он рассматривал свой крысиный скипетр, поднеся его к самому носу: – Ты знаешь такую Молли, Крысик? Нет? Не думаю, что ты можешь ее знать. Может быть, ему лучше спросить кого-нибудь еще, кто знает. Может быть, червей, – он глупо захихикал. Бесполезное создание. Глупый утешитель, говорящий загадками. Что ж, он не виноват в том, что он такой. Я оставил его и медленно пошел назад к постели, потом сел на край ее.

Я обнаружил, что дрожу, как в лихорадке. “Припадок”, – сказал я себе. Надо успокоиться, иначе будет припадок. Хочу ли я, чтобы шут увидел, как я задыхаюсь в судорогах? Мне было все равно. Ничто не имело значения, кроме того, была ли в Силбее моя Молли. Я должен был знать. Я должен был это знать, умерла она или выжила; если умерла, то как?

Шут скорчился на полу, как бледная жаба. Он облизал губы и улыбнулся мне. Боль иногда может вызвать у человека такую улыбку.

– Это очень радостная песня, которую они поют в Силбее, – заявил он.