– Тургенев?

– Он. Так вы знаете? Значит, кто-то еще читает книги, интересуется…

– Тургенев писал и об Евлалии. Не о моей матери, разумеется, хотя тоже колоритнейшая была женщина, – но с той ни в какое сравнение не идет – то был ангел и дьявол в одном лице. У нас в семье был своеобразный культ этой пылкой ветреницы. Многие ее современники поклонялись ей. Чайковский даже написал романс «Страшная минута», и слова сам сочинил: «иль нож ты мне в сердце вонзишь, иль рай откроешь…» Кадмина была блистательной оперной примой, она приняла романс и не раз его пела.

Каждый, кто сталкивался с этой женщиной, и при жизни, и после ее таинственной смерти, испытывал непреодолимое, буквально магическое притяжение ее личности. – Альберт Михайлович встал, достал из шкафа потертую тетрадку в гобеленовом переплете, полистал ее, – Вот послушайте! – он поправил средним пальцем пенсне на носу – Сотни людей, бывало, ожидали актрису возле служебного входа Мариинки и других оперных театров. «…Бывало, мерзнешь полчаса, час, – и вдруг точно электрический удар пробежит по всему телу – это показалась Кадмина. Ее огненный, гипнотизирующий взор случайно, на мгновение столкнулся с вашими глазами – и вы уже счастливы и готовы сделать бездну глупостей, лишь бы заслужить еще такой же взгляд или мимолетную улыбку» – это моя мать записала в своем дневнике.

О тайне жизни и смерти Кадминой писали Лесков, Куприн, Чехов, да мало ли еще кто… Удивительная, «беззаконная комета в кругу расчисленном светил».

Тина читала много и обо всем, но эту историю слушала впервые и смотрела на фото «сумасшедшей Евлалии» со все возрастающим интересом.

– Обманчивая безмятежность, – заметил старик, поймав ее взгляд. – Будучи уже известной оперной дивой, которой рукоплескали многие театры мира, Кадмина могла зимой в санях уехать домой в костюме дочери египетского фараона, не дождавшись окончания спектакля, потом, заставив антрепренеров «валяться в ногах», со смехом возвращалась обратно. Она колотила зонтиком режиссеров и сводила с ума своими капризами композиторов.