И это «что-то» должно быть для него достаточно важным, чтобы прикинуться больным и вовлечь в свою игру Мабри. Что ж, Кэссиди готова сыграть с ним хотя бы только ради того, чтобы удовлетворить собственное любопытство. День-два, не больше.

Когда Кэссиди уже подходила к отцовскому дому со стороны Семьдесят второй улицы, Шон с Мабри как раз выходили из подъезда.

— Кэсс, зайка моя! — радостно прогудел Шон, обнимая ее. Кэссиди послушно замерла в его медвежьих объятиях; всякий раз бурная радость отца при их встречах почему-то не только не трогала, но и раздражала ее. Тем временем Шон отступил на полшага и нахмурился. — Так, дай-ка на тебя полюбоваться. Ну вот, опять поправилась! Неужели не знаешь, что худеть и богатеть женщинам можно до бесконечности? Послушай, Мабри, поговори с ней, пока она совсем в пышку не превратилась.

Кэссиди закипела.

— Увы, Шон, но вы с мамой наградили меня слишком крупной костью. Боюсь, что крутизну моих бедер можно исправить разве что с помощью электропилы.

Взгляд холодных голубых глаз Мабри устремился поверх головы Кэссиди.

— Твой папаша — полный болван, Кэссиди, — с улыбкой сказала она. — Ты, как всегда, совершенно восхитительна.

— Вы — второй человек за сегодняшний день, кто мне это говорит, — сказала Кэссиди, высвободившись из отцовских объятий и обнимая мачеху.

— Что ты — восхитительна? — ухмыльнулся Шон, не желая оставаться в стороне.

— Нет, — покачала головой Кэссиди. — Что ты — болван.

Мабри звонко рассмеялась.

— Не удивлюсь, если сегодня ты слышишь это не в последний раз, — сказала она. — Сколько ты у нас погостишь, милая? Шон, мы должны вернуться и устроить Кэсс.

— Ни за что! — огрызнулся Шон. — Ты целый месяц пилила меня и заставляла записаться к врачу, а теперь я опаздывать не собираюсь. Кэссиди прекрасно устроится и без нас. Расположись в своей старой спальне, Кэсси, и будь как дома. В котором часу вернемся, не знаю.