Соне не хотелось вставать, но она попеняла себе за леность: она ведь не дома у маменьки! Поеживаясь, завернулась в плащ и вышла наружу.

Совершив нехитрый туалет и умывшись из родничка, Соня почувствовала бодрость, а заодно и голод. Все-таки парочка сушеных груш — не слишком сытный ужин. На всякий случай она выпила побольше воды и медленно вернулась к сторожке.

В лесу просыпались птицы и начинали перекликаться на все голоса, словно вчера с приходом Софьи и Григория они решили помолчать, чтобы не привлекать к себе внимания.

Она вдохнула полной грудью холодный свежий воздух и от неожиданности закашлялась. Глоток воздуха, словно живой, проскочил в горло и растекся по жилам, заставляя ее кровь струиться быстрее.

Итак, брошенная жена. Или вдова? Почему это ее не пугает? А ну как выйти из леса не удастся и медведь…

Что странно, мысли о медведе теперь — с утра, что ли, она так расхрабрилась? — вовсе не пугали ее, как вчера, когда начали сгущаться сумерки. Даже странно, настроение Сони улучшилось настолько, что она совершенно была уверена: сегодня день ее будет удачен, она выйдет к людям, а там… Там ей есть куда вернуться. В замке маркиза де Барраса, надо думать, всегда ей будут рады.

Соня потянулась, огляделась, и тут ее взгляд упал на дверь. Что это? Почему она вчера ничего не заметила? Приколотый ее же маленьким стилетом, который молодая женщина с некоторых пор всегда носила с собой, на двери белел какой-то листок.

Значит, вчера Григорий препроводил ее в сторожку и наказал дожидаться его возвращения, а сам…

Надо понимать, сие послание он написал загодя.

Иными словами, все рассчитал… Господи, как страшно испытать на себе последствия такого вот холодного расчета! Наверное, все преданные женщины кажутся себе столь же отчаянно одинокими.