- Не знаю, - сказал он и внезапно встал.

Сделал несколько шагов по каюте, заставленной шкафами с картами. - И, честно говоря, даже не представляю, что тут можно сделать.

- Другими словами, ты позволишь "этой" произвести на свет незаконнорожденного ублюдка? И дашь ему свое имя?

Жиля поразил свирепый тон кормилицы. Он посмотрел на нее с удивлением, словно видел впервые в жизни.

- Что за выражения? Сам-то я кто?

- Тут другое: господин де Турнемин не знал о твоем рождении. Ты дитя любви, а не супружеской измены. И отец твой, и мать были из порядочных бретонских семей. А в ее ребенке течет кровь сицилийского распутника. И ты не имеешь права давать ему имя, что завещал тебе, умирая, отец.

- А кто тебе сказал, что я собираюсь давать ему свое имя? За кого ты меня принимаешь, за глупца?

- Нет, за влюбленного, то есть за человека, способного на любые безумства.

Жиль остановился у окошка, повернувшись спиной к старухе, и стал наблюдать, как вскипает на гребне черной волны белая пена.

- За влюбленного, говоришь? - вздохнул он наконец. - Когда-то я, и правда, был влюблен. Я любил Жюдит больше всего на свете. Возможно, потому, что это было первое большое чувство. А теперь... Сам не знаю. Красота ее пробуждает во мне желание, это верно.., но не любовь.

- Короче говоря, теперь ты в своих чувствах не уверен, - подвела итог Розенна и спокойно добавила:

- А потерял ты уверенность после того, как увидел Мадалену...

На этот раз Турнемин обернулся и взглянул на кормилицу с любопытством. Когда она рядом, от нее ничего не скроешь... Нет на свете глаз зорче, чем глаза материнской любви.

- И это тебе известно? - пробормотал он, несколько смутившись.

- Мне известно, как она тебя любит. Это же слепому ясно. А вот что ты к ней испытываешь, я не знала...