— Что ж, с удовольствием, — сказала она, не притворяясь застенчивой. Она любила играть и знала, что людям нравится ее слушать. Она начала учиться, как только смогла самостоятельно сидеть на вращающемся табурете. К этому времени руки дедушки уже плохо брали аккорды, растяжка становилась все уже и уже.

Они пошли в музыкальную комнату, которая была самой большой на первом этаже, в два раза больше гостиной. Много лет назад, чтобы поставить в доме рояль, Гранди сломал стену между двумя маленькими комнатами, и инструмент занимал здесь основное пространство. Гранди сам его настраивал, настраивал профессионально, поэтому рояль звучал мягко и красиво. Слух у деда был безукоризненный, хотя он уже давно не играл. Не хотел играть посредственно. Больные руки стали для него трагедией, сделав его жизнь бессмысленной. Сейчас, казалось, он примирился с судьбой.

Стены украшали программы его концертов, газетные анонсы, фотографии с дарственными надписями от тех, с кем он в прошлом концертировал.

Марина села на старый рояльный табурет, обитый зеленой парчой, и положила руки на клавиши. Гранди часто говаривал, что руки — это ее сокровище. Поразительная растяжка, пальцы и запястья гибкие и сильные. Он обещал, что она обязательно поедет в Лондон и будет учиться у лучших педагогов. Но пока он держал ее при себе, и Марина знала, что лучшего учителя она не найдет в целом мире. Всем, что она знала, она была обязана деду. Музыка заполняла их жизнь. Гранди передал ей все, чему научился сам. Марина впитывала эти знания как губка, работала как одержимая, необыкновенно быстро усваивая и запоминая.

Она начала с технически трудной пьесы Листа. Она играла ее как упражнение. Это было переложение для фортепьяно отрывка из оперы Верди, и пьеса не особенно нравилась Марине, она не любила, когда произведение, созданное для одного исполнения, переделывалось и приспосабливалось для другого.

Гардины на окнах были отдернуты, и можно было видеть безмолвную игру лунного света на деревьях сада. Туман над морем сгустился. Время от времени ухо улавливало жутковатые завывания противотуманной сирены, похожие на стоны больного животного.