— А у меня здесь бабушка живет, в Ильинке, — сказала Аня. — Пойдем к ней, почистим перышки.

— А можно? — обрадовался Артем.

— «К вам моно?» — постучал больной в кабинет логопеда. «Не только моно, но и нуно», — ответил логопед, — засмеялась Аня.

Бабушку свою она обожала. Та была женщина энергичная, умная, веселая и под категорию старушек никак не подпадала. Жила она в частном доме с газом и водопроводом, имела участок в десять соток, именовала свои владения гордым французским словом «шале» и, надо сказать, сумела придать им неповторимый шарм.

Она испытывала неодолимый интерес к всевозможному древнему, вышедшему из употребления хламу, искренне считая, что тот обладает душой и прелестью старины, зорко оглядывала помойки и любила наведаться на местную свалку, приводя тем самым в большое негодование своего сына и Аниного отца.

— Тебе что, стульев не хватает? — горячился тот. — Зачем ты притащила сюда этого ржавого урода? Хоть бы соседей постеснялась!

— А вот мы его сейчас покрасим хорошей финской красочкой, — невозмутимо отвечала Ба, колдуя над «ржавым уродом». — Сошьем ему полотняный чехольчик — глаз не отведешь!

Ей просто нравился сам этот процесс, кропотливая работа по восстановлению из праха, чудесное превращение отжившей свое, отверженной незаслуженно вещи в изюминку интерьера. Не то чтобы она гребла все подряд, но безошибочно умела угадать в куче мусора жемчужное зерно. И каждый чугунок на ее заборе, каждый камень в саду и древесный спил, кропотливо ошкуренный под невиданной красоты столешницу, ложились продуманными штрихами на общее неповторимое полотно.

Она ровняла шапочкой сиреневый куст у калитки, когда увидела бредущую вдоль заборов встрепанную Аньку, а рядом с ней — высокого парня в темном замызганном костюме.