Вся мебель, за исключением высокого встроенного стеллажа с закрытыми полками, — овальный столик на гнутых ножках, три кресла, высокая конторка, пустой мольберт, две консоли, увенчанные горшочками с каким-то вьющимся растением, — была смещена в центр, а все пространство стен, от пола до высокого лепного потолка, сплошь увешано картинами. Большими, маленькими, в рамах и без, прямоугольными, квадратными, овальными. Половина громадной гостиной была разделена на четыре ниши перегородками, тоже заполненными картинами. В одной нише жужжала пылесосом Марина. Заметив, что Лада рассматривает картины, она выключила пылесос и встала рядом.

— Нравится?

— Не пойму. Много слишком. В глазах рябит.

— Ой, тут столько всего! Боровиковский, Венецианов, Федотов, передвижники... Иностранцев много. Вот, здесь, гляди, Лиотар — ну, тот самый, у которого «Шоколадница» в Дрезденской галерее. А вот эти маленькие — французы. Грез, Фрагонар, Ватто...

— Ватто-манто! Тряпки размалеванные... Стой, а вот эту я знаю. У нас в областном такая же висела.

— У вас копия, наверное... Хотя это же Саврасов, «Грачи прилетели». Он этих «Грачей» штук сто написал.

— На полбанки не хватало? — язвительно спросила Лада.

Она перешла в соседнюю нишу и затихла. Подойдя к ней, Марина увидела, что та пристально разглядывает какой-то азиатский пейзаж. Камни, желтые горы, ослепительно голубое небо, на склоне прилепилась белая мазанка.

— Это, кажется, Верещагин. Был такой художник, до революции еще. С русской армией в походы ходил, там и рисовал...

— Заткнись! — тихо бросила Лада, не спуская глаз с картины.

Из оцепенения ее вывела трель кукушки и стук палки по косяку.

— Заснула, что ли, корова?

Лада резко обернулась. В дверям старик, переодевшийся в черный костюм, чуть ближе — Марина с опущенной головой.

— Открывай иди! — продолжал шипеть на нее дядя. — Да только прежде посмотри, точно ли Секретаренко...