Один из пришедших был длинный, тощий, сутулый, с воровато бегающими глазками, второй — благообразный низкорослый толстячок с аккуратными усиками. Одеты оба солидно, в недешевые импортные костюмы. С собой они принесли большой сверток, плоский и прямоугольный. Картину, скорей всего.

— Прошу знакомиться, это Арнольд Пахомович Эфендиев, — представил толстячка сутулый. — А это, Арнольд Пахомович, тот самый Родион Кириллович, про которого...

— Наслышан, наслышан, — прервал его Эфендиев, протягивая старику пухлую ладошку.

После непродолжительного обмена любезностями гости и хозяин прошествовали в гостиную, а Марина была отправлена на кухню готовить чай для отказавшихся от коньяка гостей. Секретаренко и Родион Кириллович уселись в кресла, а Эфендиев заходил по комнате, цепким взглядом разглядывая картины и отпуская комментарии. Секретаренко с готовностью отвечал на его вопросы. Старик молча сосал лимон, присыпанный сахарной пудрой.

Ладе это скоро прискучило, и она отправилась помогать Марине. Возвратившись с чашками и заварным чайником, она увидела, что на мольберте стоит принесенная картина — серые угловатые, апельсины на буром фоне, а вся троица сгрудилась возле нее, оживленно жестикулируя и обмениваясь непонятными фразами:

— Но экспертиза самого Панова...

— Из Щукинской коллекции, что ли? Так ведь в каталоге двадцать девятого года...

— Панов или не Панов, а за Сезанна я это не взял бы.

— Побойтесь Бога, Родион Кириллович! Аутентичность несомненна. Готов за двух Ге и три листа...

Лада возвратилась на кухню, встала у окна, закурила, выпуская дым в раскрытую форточку.

— Ну что они там?

— Торгуются. Толстый за фрукты плесневелые хочет три листа и Ге. Ну, Ге я еще понимаю — сам тоже ге порядочное втюхивает. Но три листа?.. Тридцать тысяч, что ли?

— Может быть, — на всякий случай отозвалась Марина, не вполне поняв Ладины слова. — Или графики три листа.