По причине быстрой Санькиной смерти мне уже не пришлось всеми правдами и неправдами вырываться на больничку к другу, как не пришлось и многое другое. Ровно через семнадцать дней я сам оказался на забитом до отказа старом пересылочном пункте, а еще через восемь мчался в «фирменном» столыпинском вагоне в Красноярское управление спецлеса, где меня ждали такие же Сучки и псы, как и на нашем «мясокомбинате».

Конечно, я успел рассказать людям правду о Саньке, успел. И в зоне — за что меня срочно и вывезли, — и на пересылке об убийстве стало известно до деталей.

Но что толку! Как мне удалось выяснить через своих друзей, спустя несколько лет после описанных событий Сучка благополучно вышел в отставку. Да и чем можно было удивить тогда арестантов спецлеса, которые и так знали расценки на «дичь», то бишь нас? Ничем.

Убийства и истязания стали в лагерях вполне естественным явлением, и если человек погибал или каким-то образом попадал под «молотки» охраны, то его же впоследствии считали дураком сами зеки: не сумел, мол, вовремя «спрыгнуть с противня», поперся. Никто не болтал зря о Боге и справедливости, никто не ждал манны с неба и не надеялся на чудо, но каждый выживал и спрыгивал с этого «противня» как мог, постепенно привыкая к повседневным ужасам лагерной жизни и считая за ужас нечто непредставимое и из ряда вон выходящее, а не «обычное» убийство или что-то этом роде.

Санька нашёл этот «противень» сам и не сумел, а может, просто не захотел с него спрыгивать, как делал это много лет подряд на протяжении всей своей несладкой жизни, или житухи.

Я часто, очень часто вспоминаю его мечту, если, конечно, то, о чем он мечтал, можно вообще назвать мечтой, до того странной и дикой она мне казалась поначалу. Серый только дважды за все время говорил о ней, но я запомнил его слова навсегда.

«Эх, Пашка, — говорил он тогда, — я ни-че-го в жизни не видел, но отдал бы и последнее за то, чтобы быть похороненным без единого звука! Без единого! — уточнял он, как одержимый. — Не по подсказке, не по призыву, а так… Взяли и понесли.