Клавдия видела, как псы, рвущиеся с поводков, набрасывались на худое, полуживое тело, распластанное на белом снегу, и вырывали из него то, что еще можно было вырвать из этой груды обтянутых кожей костей. Он даже не кричал…

Один из оперативников приказал женщине молчать, хотя она и так онемела, пригрозив, что с ней будут разбираться особо… Он даже перечислил ей несколько статей из Уголовного кодекса, в котором Клавдия ничего не смыслила. Через некоторое время Серого без сознания поволокли со двора в сторону зоны, а она дрожала и плакала до самого утра, уповая только на Бога и Его милосердие.

На следующий день Клавдию срочно вызвали в оперчасть отделения и, под страхом позора и угрожая сроком за укрывательство беглого рецидивиста, заставили собственноручно написать заявление об изнасиловании и разбое.

«Его же так и так будут судить, дура! — гневно внушал ей майор оперчасти, заглушая всхлипывания и лепет несчастной женщины. — Подумай о себе и о доме… Это бандит, бандит! Заявление на всякий случай, пойми!.. Если эта падаль вздумает куда-то жаловаться, тогда мы… Смотри, Клавка, смотри! Твое счастье, что давно живешь здесь, а то бы!..»

Что могло быть и бывало, когда за дело бралась оперчасть, Клавдия знала и сама…

Она передала мне через Васю простой нательный крестик и сто рублей денег, оставшиеся от Саньки.

«Пусть он простит меня, грешницу, если может, этот его товарищ! Скажи ему, Вася, скажи Бога ради! — со слезами на глазах молила Клавдия, передавая дрожащими руками крестик и деньги. — Помяните его, как сумеете, милые… Бог мне судья! Не вы одни страдаете на этой несчастной земле, не вы одни. Что было делать, что было делать-то?! — сокрушалась она, не находя иных слов. — Земля ему пухом, Бог не дал ходу моей клевете, не дал…. Он всё видит, всё!»