Лили приложила невероятные усилия, чтобы разыскать мать, но теперь ей непросто было разобраться в мешанине собственных чувств. Лили была прирожденной актрисой. Своей славой она была обязана в первую очередь природной одаренности, со временем отшлифованной и превратившейся в высокое мастерство. Она почти всегда играла «со слуха», ведомая собственным чутьем, но самой ей казалась слишком подозрительной та легкость, с которой она могла ввести себя в любое состояние духа. Лили не хотела изображать любовь. Она стремилась к подлинному чувству. Стремилась к тому, чего всю жизнь была лишена: к материнской любви. И именно этой любви у Лили по-прежнему не было. Она ощущала это всем нутром, каждой клеточкой своего организма, но отказывалась смириться с тем, что так будет всегда, и продолжала на ощупь идти навстречу матери.

Существовало еще одно обстоятельство, которое, как опасалась Лили, могло разрушить их с таким трудом выстраивающиеся взаимоотношения. Лили знала и по собственному опыту, и из наблюдения за работой других, что, когда режиссер просит актера сыграть любовь, из самых глубин существа вдруг поднимается приступ дикой ярости, за которым следует нервный срыв. Еще и поэтому Лили опасалась играть любовь к матери, боялась, что это сможет всколыхнуть совсем другие эмоции, вызванные прощенным, но не забытым предательством Джуди.

Лили наклонилась к Джуди.

– А после съемок я смогу отправиться за покупками? Мне хотелось бы приобрести ковер на Большом базаре.

– Хорошо. Только давай я пойду с тобой. Вдвоем легче торговаться. Тебе сбавят цену, если я буду стоять рядом с кислой физиономией. Вообще есть железное правило: надо предлагать им треть их цены и соглашаться на половину.

– Это не совсем то, что я имела в виду. Я хотела сделать тебе подарок: выбрать самый красивый на всем базаре ковер.

– Как мило с твоей стороны, Лили! Но, ты же знаешь, в этом нет необходимости.

Сама того четко не осознавая, Лили полагала, что ее настоящая мать должна быть точной копией столь любимой приемной матери – Анжелины.