— Не знаю… Слушай, Саныч! — Головин смотрел на майора такими глазами, что хотелось вскочить и оказаться отсюда за тридевять земель. Просьба еще высказана не была, но уже вызывала у Виноградова стойкое неприятие.

— Бля-а…

— Ну больше же некому, Саныч! Мои же все — здоровые, но тупые, еще ляпнут что-нибудь не то или сорвутся…

— Ага! А я — птица-говорун, отличаюсь умом и сообразительностью…

— Капитан, может быть, мне? — Оперативник не трусил, но…

— Нет. Увы… — Хлопец был молодой и глупый, а у Владимира Александровича все же кое-какой опыт поведения в подобных ситуациях имелся.

Впрочем, после Москвы, после того октября девяносто третьего ему в роли парламентера выступать не пришлось.

— Нет чтоб моей маме меня дураком родить!

— Пойдешь? — обрадовался Головин.

— А как ты думаешь?

— Мы быстренько, мы, если что, подстрахуем…

Прежде чем высунуть из-за укрытия руку с клочком какой-то белой, подобранной по пути тряпки, Владимир Александрович обернулся к коллегам:

— Считайте меня… А еще лучше — не считайте!

Самое трудное оказалось — не схлопотать сходу пулю и завязать диалог. Но через несколько минут подрагивающий от холода и нервного возбуждения майор уже выслушивал первые ультиматумы преступника.

Постепенно минуты сложились в часы ожидания: первый, второй… И пришла усталость, и казалось иногда, что кто-то другой, не майор Виноградов, сидит на продуваемой ладожским ветром палубе и говорит, говорит, говорит. А потом было шоу напротив спасательной шлюпки, молниеносный захват, звук упавшего вниз пистолета.

Поздравления, суета… И первый стакан холодной, безвкусной водки — за вечное здоровье далекого головинского дедушки.

На охоту, впрочем, Владимир Александрович на следующий день так и не уехал. Простудился…

Глава вторая

БЛИЖНЕЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

Полная ясность может существовать лишь