Я наугад выбирал книгофильмы, просматривал их, ставил на место. Морфология. Перебор вариантов... Стоп! Открытие пятого уровня! Зарождение жизни в межгалактической среде... Опять морфология. И снова – открытие. Четвертый класс – создание молекулярного письма.
Похоже, что изредка Астахова осеняло. Примерно один раз из десяти. Цепь догадок – она нравилась мне не больше, чем случайное включение гравитаторов...
ПАТАНЭ
Патанэ крутил "солнце" в гимнастическом зале, и я забрался к нему под потолок. Мы выделывали друг перед другом акробатические пируэты, тело постепенно охватывала приятная усталость. Беседу поддерживал Патанэ:
– Час назад роботы подняли на верхотуру шпиль-излучатель! Махина, скажу я вам! Жаль, что не видели! – кричал он.
– Жаль, – соглашался я.
– Завтра поднимем второй, поглядите обязательно!
– Непременно! – кричал я.
Патанэ соскользнул по канату на пол, задрал голову.
– Расскажите об Астахове, – попросил он. – Каким он был раньше?
Я подтянулся, спрыгнул, стал перед ним. Отдышался.
– Неделю не тренировался, – сказал я, – и вот результат.
Мы сели на пористый губчатый пол. О чем ему рассказать? Как учитель водил нас на космодром? Или как показывал свою коллекцию научных ошибок?
– С ним, наверно, и раньше было непросто?
– Не в том смысле, о котором вы думаете, Евгений.
– Откуда вы знаете, о чем я подумал?
– О сложности отношений, естественно...
– Верно. Но для того чтобы возникли сложности, нужны отношения. А с Астаховым мы почти и не контактировали. Он здесь десять лет робинзонил, пять смен.
– Что значит – робинзонил? На станции люди, экипаж.