Их все постирала и куда-то запрятала Анна Семеновна.

А потом, когда я все-таки чудом нашла какие-то сносные штаны, он в них сел на банан, который сам же и забыл на стуле. А когда я нашла еще какие-то его вещи и мы переоделись еще раз, то ты позвонила, а Степка в это время пошел на кухню и уронил на себя кастрюлю с киселем.

— И не обжегся? — спросила Мариша, покосившись на Степку, сидевшего явно без признаков ожогов.

— Кисель уже остыл к этому времени, — хмуро ответила Инна, которая тоже сидела на той же диете, что и Мариша, и ровно столько же времени и потому находилась в таком же раздраженном настроении. — Да и вылилось все в основном на пол. Я там так все и оставила. Сил уже не было убираться.

— А где ваша Анна Семеновна?

Анной Семеновной звали няню малыша и единственного человека, кто хоть как-то умел справляться с ходячим несчастьем, которое росло у Бритого и Инны вместо сына.

— Ей с утра понадобилось в аптеку, — сказала Инна. — А потом еще куда-то. Так что она придет домой только часа через два.

И, представив себе, что скажет ей строгая Анна Семеновна, обнаружив на кухне разлитый и уже начинающий подсыхать малиновый кисель, Инна помрачнела еще больше.

— А когда я дала ему подзатыльник, то он пнул меня ногой, — пожаловалась она Марише. — И мы с ним в итоге немножко подрались. Теперь ты понимаешь, почему я попросила тебя отвезти нас? Я просто после таких сборов не рискую сесть за руль. Руки трясутся.

— Если Степан так плохо себя вел, может быть, не брать его развлекаться? — серьезно спросила Мариша.

На нее немедленно уставились две пары одинаковых удивленных глаз матери и сына.

— Кто плохо себя вел? — с искренним недоумением поинтересовалась у нее Инна. — Ты это про Степку?

Да ты что! Это еще было чудесное утро! Обычно все бывает гораздо хуже. Подумаешь, кисель! В конце концов, это не жирный суп-харчо на нашем белом ковре в гостиной.