— Здравствуйте, еще раз, Наталья Семеновна.

Она всплеснула руками, охнула, обняла меня и жалобно спросила:

— Господи! Валя! Что у тебя с головой?..

СТЕПАНОВ.

Поднимаясь по лестнице, я молол какую-то чепуху о видах на лес и нашем вечно неработающем лифте, а сам мучительно соображал: что меня так поразило в Вальке? Это был прежний Валька Безуглов, которого я хорошо знал, и все же это был не он. Белые виски и складки у губ его очень старили. А глаза, прежние его глаза, всегда сияющие и любопытные, были теперь тусклыми и казались бы безжизненными, если бы не искры какого-то недоброго и мрачного огонька где-то в глубине зрачков, на самом дне. Нутром я чувствовал его прежнего, чувствовал его теплое отношение ко мне, и все же он очень переменился.

В машине, рассказывая о трагедии, происшедшей с его женой, он изо всех сил старался казаться спокойным. Но временами скрип зубов, которого он сам, кажется, не замечал, выдавал клокотавшую в нем ярость. Что-то тяжелое и недоброе появилось в его взгляде, когда он говорил о тех шестерых подонках, что надругались над его женой, на лице у него появлялась кривая усмешка, кажущаяся особенно зловещей в набегавших волнах уличных фонарей, и мне становилось не по себе. Я старательно делал вид, что не смотрю в его сторону, чтобы не сбивать его с мысли, но все же искоса поглядывал время от времени, пытаясь найти в его лице прежние, знакомые мне с детства черты. Тогда, в машине, мне это не удалось. И только оказавшись у нас дома, Валька немного расслабился, спала какая-то окаменелость с его лица, и я стал узнавать его прежнего. Правда, поначалу мама чуть было не испортила все, спросив, что у него с головой. Но он отшутился снова, как и со мной в первый раз, что-то упомянув о снежной Якутии, и мама, почувствовав свою оплошность, поспешно перевела разговор на другое. Засуетившись, она кинулась на кухню, предложив нам пройти умыться, и загремела там ложками и тарелками.