Валек между тем пожал плечами.

— Ну, что же, не будем, так не будем. Только я уверен, что все образуется, — и, помолчав, добавил глухо: — Нельзя исправить только одного — смерти.

Тон его был таким, что у меня мурашки по спине поползли. Я видел, как вздрогнула от этих слов мама, и в глубине ее глаз метнулся испуг. Нет, что-то с Валькой все-таки не в порядке, вот и мама это замечает. Похоже, он переменился не только внешне.

Дальше разговоры потекли мирно, без всплесков. А после третьей рюмки мама, сославшись на усталость и хмель в голове, отправилась спать, оставив нас вдвоем. Несколько минут мы молчали, словно не зная о чем говорить. Валька налил еще по одной, мы все так же молча выпили. Пошарив руками по карманам, Валька достал зажигалку и сигареты.

— Пойдем, покурим.

Я повернулся к подоконнику, взял старенькую, папину еще, глиняную пепельницу в форме лаптя с отбитым краем и поставил на край стола.

— Кури здесь.

Валька протянул пачку.

— А ты?

— Давай и мне.

Прикурив, Валька глубоко затянулся и спросил меня:

— Игорек, ты как-то странно на меня смотришь. Как будто у меня на лбу рога выросли. Что с тобой?

Я ответил уклончиво:

— Не знаю, Валька. Я еще сам не понимаю, но ты… ты такой странный стал, не такой, как прежде.

Валька усмехнулся:

— Какой же?

Я помолчал какое-то время, думая, как бы ответить помягче, чтобы не обидеть его.

— Жесткий какой-то. Вроде бы и ты, а вроде и нет. Глаза твои, лицо твое. А вот внутри тебя что-то изменилось.

Валька потыкал сигаретой в пепельницу.

— Так ведь годы, Игорек.

Я возразил:

— Нет, Валька, это не то. Нутром чую — не то. Вот только объяснить тебе не могу. Ты как будто… как будто волк затравленный. Глаза тоскливые и испуганные, а зубы оскалены.

Валька откинулся назад и с прищуром посмотрел на меня.