Очки эти, по слухам, она стала носить с тех пор, как пришла в школу после училища искусств, и все равно школяры иначе как Манька-художница ее не называют. За глаза, разумеется. Впрочем… Тут я мысленно усмехнулся. Еще неизвестно, как меня самого кличут. Может, Степашкой, а может и еще как-нибудь пообиднее. Отношения у нас с Машей неплохие, дружеские, пожалуй, еще и потому, что только мы двое среди преподавателей моложе тридцати. Ну, я еще так-сяк. Мне скоро стукнет двадцать восемь, а Машеньке всего лишь двадцать два, и все, кому за тридцать, кажутся ей музейными экспонатами. Она всегда смешно морщит носик, когда говорит о физруке Анатолии Степановиче, который безуспешно пытается за ней ухаживать: іФи, он такой старый!і. Это Толя-то старый? Ему всего лишь тридцать четыре, и он налит силой, как молодой бык. Мужик в самом расцвете… Впрочем, что она в этом смыслит, бедная Маша, если у нее на уме только краски и кисти?.. Ну еще и я немного. Кстати, маслом она пишет весьма недурственно.

От порога я лихо отсалютовал ей.

— Марь Андреевна, наше вам с кисточкой! Дух великого Пикассо еще не вселился в вас?

Округлив глаза, Маша посмотрела на меня с недоумением.

— При чем тут Пикассо, Игорь?

Я наставительно поднял вверх палец правой руки, левой поднимая лежащую на столе трубку.

— Машенька, ты должна, да нет, ты просто обязана стать гениальным художником. Внешность тебя обязывает…

Сокова презрительно фыркнула и не замедлила отфутболить колкость обратно:

— На себя посмотри, верста коломенская…

Это мы с ней всегда так пикируемся, выражая таким образом взаимную привязанность. Я залихватски подмигнул ей, на что в ответ увидел ее длинный розовый язык.

В трубке шипело и потрескивало. Послушав несколько секунд тишину, я пошел в "атаку" первым:

— Алло, я слушаю.

Голос мамы был на удивление чистым и отчетливым, словно она звонила из соседнего дома.