Он утром тайком пролез в коридор, пока Ирка рисовала что-то, не заметив его отлучки, и подсмотрел, как в зале толпились люди, собравшись вокруг ящика, в который положили дядю Пашу. А тот спал. Нет, Игорь уже был достаточно взрослым, чтобы понимать слово "умер", но выглядел дядя так, словно уснул. И совсем не ясно было ему о чем шепчутся собравшиеся большие, упоминая, что "покойника хорошо загримировали, почти не видно следов аварии..."

   А еще, Игорь никак не мог понять, зачем дядю укрыли каким-то белым покрывалом почти до шеи. "Наверное, чтобы не замерз", решил он, и тихо прокрался назад, в свою комнату, где сестра с забинтованной рукой и огромным куском лейкопластыря на зеленом от зеленки лбу, продолжала рисовать какие-то черные и красные пятна в альбоме.

   Ирка даже не подняла глаза, только вздрогнула, и сильнее втянула взлохмаченную голову в маленькие плечи.

   Игорь скривился. Он не понимал, за что его оставили сидеть с этой малявкой. Он же мальчик, в конце-концов, и большой уже, не то, что сестра.

   Нет, он конечно любил Ирку, с ней всегда что-то смешное случалось, и она вечно восторженно смотрела на старшего двоюродного брата, когда их семьи собирались. А еще ее можно было заставить сделать что-то, что самому не хотелось. Малявка с радостью кидалась помогать старшему брату. Но жить с ней в одной комнате четвертый день подряд -- Игорю уже надоело. Она теперь все время ревела, брала без спросу его игрушки, кричала ночью, пугая его каким-то странным нытьем, и звала маму или папу.

   Но ни дядя Паша, ни тетя Мила не приходили. Потому что отец Ирки погиб, а мама -- как сказали Игорю -- лежала в больнице, и никто не знал, выживет ли она после аварии, в которой разбилась вся их семья.

   И вместо ее родителей, с Иркой теперь носились его собственные мама и папа. Они давали ей кучу всяких вкусностей и разрешали что угодно, а на самого Игоря почти не обращали внимания, и только ругали, если Ирка начинала ныть. Будто бы это он виноват в том, что эта малявка все время ноет.