Рэй, ухмыляясь, обернулся ко мне. Он всегда ухмыляется, когда делает ближнему пакость.

— Мы уходим. Эту слякоть, — он показал на Хью, — вверяю твоему попечению. Да! Чуть не забыл! Мы с журналистами говорить не будем, так что готовься — сейчас они тебя начнут рвать в клочья.

До сегодняшнего дня пресса, как ни странно, мне особенно не докучала. Близко журналисты не подходили, держались на почтительном расстоянии, рылись в подшивках старых газет и в полицейских архивах, выискивая новую подробность моей биографии, передаваемой в эфир раз семьдесят в сутки. Я — не должностное лицо, жаловаться на то, что я избегаю встреч с прессой и шваркаю трубку телефона, когда мне звонят, — некому.

Кроме того, вопреки общепринятому мнению, журналисты — неглупый народ. Они не хуже меня знали, каковы шансы поймать Шефа. Никаких. Но — до сегодняшнего дня, до этой посылочки, подброшенной к моим дверям.

Мало кто из них увязался за спускавшимися по лестнице Рэем и его помощниками, — все опять полезли в дверь. Хьюберт из последних сил сдерживал их натиск.

— Дж-жеки, не могу!

Я пересек приемную и навалился на дверь всем телом.

— Лезь в окно, на пожарную лестницу! — крикнул я ему: профессии Хьюберта категорически противопоказаны фотографии его физиономии, напечатанные на всю полосу. И Хьюберт проворно полез вниз, прыгая по ржавым ступенькам. И даже нельзя сказать: повезло, что я снимал угловую квартиру. Нельзя, ибо именно в расчете на подобные непредвиденные обстоятельства я и приглядел эту конуру.

Убедившись, что Хью благополучно удрал, я отпрянул от двери, и двое журналистов под напором всей остальной оравы не устояли на ногах. Я отступил к своему письменному столу, прикрывшись им с тыла.

Кое-кто из ворвавшихся кинулся было к окнам, но я вежливо остановил их, осведомившись, кто именно их интересует — я или мой помощник. Журналисты притормозили, сочтя, очевидно, что отыщут Хьюберта потом. Это доказывало лишь, как мало знали они, с кем имеют дело. Я начал отвечать на вопросы, одновременно пытаясь понять, много ли они знают обо мне.