— Не трогай, — сказал я спокойно, а когда он стал вырываться, силой усадил его рядом. — Не трогай. Сиди и смотри. Смотри — и поймешь, с кем предстоит иметь дело.

По щекам у него покатились слезы. Он пытался отвернуться, но я, перегнувшись через стол, придержал его голову.

— Я не хочу, Джек, я не могу, не могу!..

— Смотри, смотри, и не рвись, а не то я сломаю тебе руку.

И он тоже стал смотреть. Плакал и смотрел. Из глаз и из носа текло, но он смотрел, размазывая по лицу и по столу слезы и сопли. Впрочем, на его счастье, в кабинет очень скоро вломился капитан Тренкел с таким количеством полицейских, словно они собрались ловить сбежавшего из зверинца слона.

В распахнутую дверь с проклятьями и воплями перли, как на штурм, журналисты. Под неумолчное щелканье затворов и вспышки блицев полицейские силой оттеснили прессу назад. Рэй, мрачный как туча, прошел ко мне в кабинет.

— Я вижу, ты спокоен. Отлично, продолжай в том же духе. Голдберг! — окликнул он одного из своих сотрудников и ткнул пальцем в Хью. — Этого законопослушного гражданина — в соседнюю комнату, сними с него показания. Джерелла, иди сюда! Собери всю обертку, поищи, нет ли отпечатков пальцев. — Потом кивнул на банку: — Ты открывал ее?

— Зачем? — с обиженной интонацией спросил я. — Наш бакалейщик всегда присылает мне пикули к обеду.

— Иди к дьяволу.

Я сел за стол, забарабанил по нему пальцами, наблюдая за тем, что творится в моем кабинете. Ветерок, еще совсем недавно задувавший из приоткрытого окна, стих, и дышать в комнате, где толпилось шестнадцать человек, было решительно нечем. Рэй торопил своих подчиненных: они забрали оберточную бумагу, коробку, банку, бечевку и последние крохи моего душевного равновесия. После того, как я изложил Муни, помощнику капитана, все, что имело место быть и во что верилось с трудом, полиция молча удалилась, пройдя сквозь строй «никон» и «сони».