— Попытаемся взглянуть на факты и не будем гадать, какие мысли роятся в голове этого субъекта. Может быть, он воображает себя Джеком Потрошителем или Иисусом Христом в его новом воплощении. Может быть, он мстит женщинам за эмансипацию, за отстаивание равных прав и прочее. Может быть, он ненавидит свою мать, или бросившую его жену, или всех женщин как таковых. Мне это неинтересно. Причины, по которым он творит свои злодеяния, неважны. Хотя он убежден в обратном...

— Пожалуйста, поясните! — выкрикнул кто-то: лица я не разглядел.

— Каждый, кто берется убивать людей, находит для этого веские основания. Это ни в малейшей степени его не оправдывает. Уважительных причин для такого нет и быть не может. Он просто трус, — На этом месте раздались восклицания, атмосфера накалилась от «вспышек» и общего возбуждения. Дождавшись, когда установится тишина, я снова заговорил: — Я понимаю ваше недоумение. Он повинен в гибели многих. На его совести гораздо больше жизней, чем вы думаете, — Тишина стала напряженной, а потом опять посыпались вопросы. Я заставил себя не частить, прогуливаясь по самому краешку обрыва и приглашая репортеров за собой. Потом, уняв дрожь в руках, я как можно более спокойно прыгнул вниз: — Этот самый Шеф по моим сведениям убил двадцать три женщины за... — Тишина взорвалась общим воплем; кое-кто ринулся из комнаты наружу — к телефонам или в машины. А тем, кто остался, я рассказал все. Я привел им цифры, которые полиция умудрилась до сих пор не предать огласке, — больше ей, по правде говоря, ничего не удалось. Рэй будет в бешенстве. Ничего, переживем. В мои планы входила газетная шумиха, и я се устрою, можно не сомневаться.

Потом я сообщил им, что убивать Шеф принялся довольно давно, а вот сообщать об этом — совсем недавно, И не просто сообщать, а устраивать из этого целое шоу. И я объяснил им, как повышенное внимание к его персоне способствует его самоутверждению.