Он иногда подрабатывал в округе, подплывая к берегу на своем дырявом суденышке рано утром, и возвращался назад вечером. Для Эбби он был просто безликой тенью, лодырничавшей в пределах своего захудалого владения, костлявой фигурой, как правило, одетой только в вылинявшие брюки из грубой бумажной ткани. Очевидно, его работа не занимала много времени, так как казалось, что он всегда на своем обычном месте слушает пластинки.

Он особенно увлекался одной мелодией, скрипучим хитом.

Утконос в ужасную жару. Встретил обаяшку-кенгуру…

Ты скажи, малютка, дай ответ. Поразвлечься хочешь или нет?..

А я люблю тебя, только тебя-яяя! Па-ра-ру-ра-ру-ра!..

Эта песенка для Эбби быстро стала основной австралийской мелодией. Под эти звуки она делала все свои домашние дела, назубок заучив историю утконоса и кенгуру. Она еще не дошла до стадии полного раздражения, но если Джок, как назвал этого человека Люк, в ближайшее время не сменит пластинку, она точно не выдержит. Люк не знал его настоящего имени, утверждая, что никогда не встречал его прежде, по Джок был там изо дня в день и всегда смотрел в сторону дома, как частный сыщик.

— Ты смотришь на него ровно столько же, сколько он смотрит на нас, — возразил Люк рассудительно в ответ на ее сетования.

— Но он пялит глаза!

— Тогда задерни шторы.

— Я знаю, что могу это сделать. Но я люблю смотреть на реку: она дает ощущение прохлады. И потом, если я задерну шторы с этой стороны, все равно останутся миссис Моффат и Милтон — с другой. Или эти полоумные зимородки, пялящие свои глаза-бусины. Или этот маленький кошмар — Дэйдр.

— Потому что на тебя приятно смотреть, дорогая. Я не думаю, что всем этим людям интересно знать, что ты делаешь.

— И я не думаю, что им интересно, но им больше нечего делать; тому ленивому существу на лодке, бедному Милтону, прикованному к инвалидному креслу.