Наверное, так.

Муж обычно оказывался прав – всегда и во всем; Джастина уже перестала подвергать многие его соображения сомнениям, как это было раньше.

Значит, за грехи…

Но за какие же?

И разве в жизни нет ничего такого, чего бы нельзя было исправить – хотя бы косвенно?

Но вот вчера за поздним ужином Лион, словно бы уловив ход мыслей Джастины, совершенно неожиданно завел разговор:

– Знаешь что… Мы ведь уже немолоды, и кто знает – сколько нам еще осталось? Может быть, лет десять, а может… Нам надо подумать о том, что мы оставим после себя… Да, Джастина, пришло время подводить итоги… незаметно, кажется но – пришло…

– О чем это ты?

– Я говорю – надо подумать о том, что мы оставим в мире вместо…

И Лион осекся, опустив голову.

Фраза Лиона прозвучало столь внезапно и неожиданно, что Джастина, поперхнувшись, не сразу смогла ответить ему.

А он тем временем продолжал:

– Все, что казалось мне раньше таким важным – то, что я имею какое-то отношение к европейской политике, то, что я достиг на этом поприще немалого, в конце концов даже то, что я – важный государственный чиновник, – вздохнул Лион, – теперь выглядит пустячным и никчемным… Время идет, мы стареем… И знаешь, что, милая?

Она прищурилась.

– Что же?

– Я все чаще и чаще начинаю задумываться над смыслом жизни, – продолжил он.

Едва заметно улыбнувшись, она поинтересовалась у мужа:

– С точки зрения herzchen, как ты всегда любил выражаться – не так ли?

Она употребила его любимое немецкое словечко, которое в первые дни их знакомства так умиляло ее…

Herzchen…

Звучит немного приподнято-романтично – и почему-то в памяти сразу же в памяти воскрешаются Гейне, Шиллер, Гофман, «Буря и натиск»…

Лион ответил почти с обидой:

– О, только не надо иронизировать… Я ведь хочу поговорить с тобой об очень серьезных вещах…

– Не сомневаюсь.

– И ты готова выслушать меня? Примирительно погладив мужа по безукоризненно выбритой щеке, Джастина произнесла: