— Могу я заехать домой переодеться? — я был в добротном остинридовском твиде и брюках из cavalry twill

— Ты что? С ума сошел! Нас же ждут!

И мы помчались по средней полосе, светя фарами и рыча спецсигналом — так, наверное, летел гонец к царю Салтану с вестью, что родила царица в ночь.

Свернув с улицы Убиенного Царевича под арку (тут нам преградили было путь Але­бардами, но, окаменев, взяли под козырек), мы поднялись на лифте, пахнувшем незаб­венным тройным одеколоном, в просторный кабинет, где за письменным столом возвы­шался Сам, а перпендикулярно к нему вос­седал весь синклит.

Сам слыл человеком умным не только в монастырских кругах, но и во всем Меклен­бурге (косой среди слепых), он сверкал и купался в пышной седине, блестел перед­ними золотыми зубами и ласково щурил гла­за. Начал он в задушевном ключе, свойствен­ном всем бессмертным лидерам Меклен­бурга, а именно — поинтересовался, как я доехал, не заболел и не устал ли (ответы он, естественно, не слушал), предложил чаю с сушками, которыми в последнее время увле­кались на высшем уровне, и долго рассмат­ривал свои ногти, прежде чем приступить к повести, печальнее которой нет на свете.

Опасаясь поранить губу сушкой (в светских кругах на Пэл–Мэле такие делика­тесы и не снились), я кра­ем глаза наблюдал, как Заместитель Самого (домашняя кличка Бритая Голова), подставленный под Самого предусмотрительным Самым–Самым, дабы умный Сам не возомнил слишком много о себе и не организовал какой–нибудь тайный комплот, брезгли­во изучает мои твиды свинцовыми остренькими глазками, прице­ливается, примеривается и постукивает нож­кой о ножку под столом: ростом он уродился ниже низкого и на высоком стуле не доставал по­дошвами до пола.

Маня сидел смирно, как вызванный к директору школы двоечник, не почесывал, как обычно, свой густой «ежик» и всем своим видом демонстрировал покорность и Самому, и особенно Бритой Голове, которого он дико боялся.