У меня сложилось впечатление, что Уилки отважился на жизнеописание и, воз­можно, даже на исповедь, прикрыв все это фиговым листком литератур­ной формы.

Я не претендую на роль литератур­ного эксперта, но мне не по душе ни излиш­ний натурализм, ни манерность, ни шпион­ский сленг, ни постоянная самоирония, доходящая до абсурда, которые мешают читателю окунуться целиком в повест­вование.

Уверен, что и Вы, сэр, будучи поклон­ником Чарльза Диккенса и Льва Толстого, во многом согласитесь с моими, возможно, не совсем зрелыми, суждениями.

Особенно поразила меня, сэр, эзопова манера повествования, все эти шитые белыми нитками «Мекленбург», «Монас­тырь», «Маня» и прочие выдумки отравлен­ного конспирацией ума. Зачем это нужно? Неужели Уилки серьезно полагал, что его художественная проза может быть исполь­зована против него для пересмотра дела или для возбуждения нового дела о шпио­наже? Если он так считал, то это не дела­ет чести его специальной подготовке: в практике судов Соединенного Королевства не было еще дел, построенных на доказа­тельствах, взятых из беллетристики обвиняемого.

Направляю Вам рукопись и надеюсь, Вы найдете ей достойное применение.

С надеждой снова увидеть Вас в Лондоне,

искренне Ваш профессор Генри Льюис.

Профессору Генри Льюису,

7 Стеноуп–террас, Лондон.

Дорогой сэр!

Глубоко благодарю Вас за рукопись и особенно за теплое письмо. Я тоже часто и с удовольствием вспоминаю наши беседы у камина и особенно Ваше выступление на конференции по поводу разрушительного воздействия шпионажа на моральное состо­яние общества — теме, столь близкой моему сердцу. Совершенно убежден — и тут, если помните, мы сошлись с Вами в едином мнении,— что перестройка в между­народных отношениях невозможна, если существуют шпионаж и шпиономания.

Теперь о рукописи.