– Я не могу думать ни о чем, кроме того, что я никогда не смогу полюбить кого-то другого, и мне придется всю жизнь прожить здесь, да еще и называть его своим братом!

Мать поняла, что сейчас не добьется от девушки никакого разумного ответа – впервые разум Энн уступил место чувствам, и ему надо было собраться с силами, чтобы вернуть утраченные позиции.

– Ну, хорошо, отправляйся на прогулку, подальше от соседских домов, и постарайся успокоиться и принять неизбежное. Вам не надо пока разговаривать с Джун. Я отвлеку ее, чтобы ты могла незаметно скрыться.

Перед уходом миссис Олдберри ласково погладила сгорбившиеся плечи дочери:

– Не думай, что мне не больно за тебя, дорогая. Но мы обе просчитались в этой игре, и надо принимать новые правила. Если Джун ему откажет, он женится на ком-то еще, вам обеим придется кланяться и улыбаться леди Лестер, и когда-нибудь ты пожалеешь, что эта женщина хотя бы не твоя сестра.

Накинув шаль, Энн послушно поплелась прочь из родного дома, в то время как миссис Олдберри старалась сохранять внимательный вид, слушая щебетание Джун, которая перечисляла, что она изменит в доме Лестеров, какие балы будет устраивать и какие замечательные кавалеры для Энн устремятся в Марсденли. Она спешила поделиться соображениями с сестрой, но матушка сказала, что Энн нет дома, и наконец отправила Джун наряжаться перед встречей с женихом, а сама послала Гарольду записку, прося явиться вечером к ним в лом, к своей дорогой невесте. Миссис Олдберри спешила сжечь все мосты к отступлению, пока не утратила твердость духа из-за жалости к Энн, а ее сердце с каждым ударом металось от радости к горю, от одной дочери к другой. Видит бог, ей бы хотелось, чтоб все сложилось иначе, но вышло то, что вышло, и оставалось только использовать ситуацию наилучшим образом и придумать, как отвлечь Энн от ее горя и не допустить никакого намека на скандал.