Вскочив, Юстасия отвела в сторону Аделу, торопливо объясняя происходящее:

- У кобылы возникли трудности. Она долго мучилась, пока мы поняли, что жеребенок неправильно лежит. Леди Розамунда пытается помочь.

- Но ее руки внутри кобылы! - с ужасом воскликнула Адела.

- Она пытается повернуть жеребенка, - объяснила Юстасия.

- Но...

- Кажется, уже время полуденной трапезы, - устало прошептала Розамунда, отпустив ноги кобылы и похлопывая ее свободной рукой по крупу, успокаивая животное, разволновавшееся от тревожного голоса аббатисы.

- Это чрезвычайные обстоятельства. Господь простит нас за то, что мы нарушаем молчание, - тут же ответила Адела.

- Да. Будем надеяться, что и наша кобыла простит нас, - пробормотала Розамунда, отодвигаясь в сторону, когда животное забило ногами, пытаясь подняться.

Сестра Юстасия поспешила к испуганной кобыле, удерживая ее за голову и шепча ей успокаивающие слова.

Тревога охватила Аделу, но она сумела сдержать ее, когда Розамунда снова опустилась на колени у лежавшей на соломе кобылы. В отличие от сестры Юстасии, одетой в обычное одеяние монахини, на девушке были мужские штаны и рубашка с закатанными до локтей рукавами. В этой одежде она обычно работала в конюшне. Розамунда считала ее гораздо удобнее, чем платье, и Адела, несмотря на внутренние сомнения, не стала отговаривать ее от такого возмутительного облачения. Аббатиса любила эту девочку, и потом, ведь вокруг не было никого, кто мог бы осудить ее. Правда, Адела уже объяснила девочке, что той придется навсегда расстаться с одеждой грума, да и со многими другими вещами, когда она станет монахиней.

Через минуту Адела уже забыла обо всем, ее лицо исказила гримаса, когда Розамунда снова осторожно проникла руками в чрево лошади, пытаясь облегчить появление жеребенка на свет.