- Слава Богу, что твой отец, король, не видит этого, - пробормотала Адела, стараясь говорить спокойно, чтобы снова не испугать кобылу.

- Чего не видит?

Все три женщины замерли, услышав глубокий баритон. Глаза Юстасии испуганно расширились, когда она посмотрела в дальний конец конюшни. Ее лицо было достаточно выразительным, чтобы показать Аделе, что она безошибочно узнала голос. Господь, судя по всему, был не особенно расположен к ним в этот день. Сам король прибыл, чтобы взглянуть, что делает его дочь под руководством аббатисы.

Распрямив плечи, Адела покорно повернулась к Генриху и, не замечая его спутников, с трудом улыбнулась:

- Король Генрих, милости просим.

Монарх кивнул аббатисе, но все его внимание было приковано к дочери. Она взглянула через плечо, и тревога на ее лице сменилась сияющей улыбкой.

- Папа!

Ответная улыбка появилась на лице Генриха, но тут же исчезла, когда он увидел, что происходит.

- Что, черт возьми, ты делаешь в конюшне, девочка? Да еще в мужской одежде! - Он сердито посмотрел на Аделу. - Я что, настолько мало плачу вашим людям, что нельзя нанять грума? Вы что, назло мне заставляете мою дочь работать с животными?

- Ах, папа, - засмеялась Розамунда, совершенно не замечая его гневных возгласов. - Ты же знаешь, что я сама так решила. Мы все должны что-то делать, и я предпочла конюшню мытью полов в монастыре.

Последние слова она произнесла рассеянным шепотом и вновь вернулась к своему занятию. Любопытство заставило Генриха подойти поближе:

- Что ты делаешь?

Розамунда взглянула на него; тревога явно читалась на ее лице.

- Кобыла пытается разродиться уже второй день. Она теряет силы. Боюсь, она погибнет, если мы не поможем ей. Но я никак не могу вытащить жеребенка.

Сдвинув брови, Генрих взглянул на руки дочери, по локоть исчезнувшие в чреве кобылы, и ужас отразился на его лице.

- Да ведь ты... что... ты...