Она с трудом заставила себя прислушаться к словам тетки, объяснявшей с натужным неискренним сочувствием, почему Касс вряд ли сумеет устроиться компаньонкой в каком-нибудь приличном доме.

– Боюсь, что люди благородного происхождения не захотят взять на работу дочь человека, казненного за покушение на короля. Скандал вышел слишком громким, возможно, слухи вообще никогда не утихнут. Учти, Кассандра, здешнее общество куда более чопорное, чем в Париже. Кстати об этом – на прошлой неделе я разговорилась с миссис Резерфорд, золовкой леди Хелен Спенсер (между прочим, ее внучатый племянник стал виконтом благодаря удачной женитьбе), и она упомянула – разумеется, по секрету и с большим сочувствием, уверяю тебя, – что в Париже о тебе ходили… ну, скажем так, слухи, достигшие, к сожалению, и Лондона.

– Слухи обо мне? – изумилась Кассандра, смутно надеясь, что ее тетя перепутала местоимения.

Впрочем, леди Синклер старалась соблюдать приличия и никогда не афишировала свои многочисленные любовные интрижки. И уж тем более никогда не обсуждала их со своей племянницей.

– Боюсь, что да, – продолжала тетушка, не обратив внимания на ее вопрос. – О, тебе нет нужды уверять меня в том, что ничего дурного ты не делала! Как твоя попечительница я всегда заботилась о твоем добром имени и следила за тем, чтобы на нем не было ни единого пятнышка.

В этих словах заключалась такая вопиющая, такая наглая ложь, что Кассандре пришлось отвести взгляд. Пока они жили в Париже, леди Синклер взяла себе за правило не замечать существования своей племянницы и придерживалась его с завидным упорством в течение двенадцати лет.