Небольшая тень подчеркивала абрис высоких скул Пола.

— Ты работаешь прислугой… Ты всегда клялась, что никогда не сделаешь этого.

Николь вздрогнула, ее ногти больно впились в ладони. Это, конечно, не для Пола, окруженного с рождения прислугой, называемой на современном жаргоне домашним персоналом. Краска залила ее лицо, и она отвернулась, пресекая соблазн влепить ему пощечину за грубое напоминание.

— О Господи! Только из-за дурацкой эгоистической гордости ты отвергаешь такое великодушное приглашение! Дед мог бы столько сделать для твоего сына! Подумай о ребенке. Он-то почему должен страдать из-за твоих ошибок? — резко отчитывал ее Пол. — Твой долг матери прежде всего думать о его будущем.

Боль и ярость мурашками пробежали по телу Николь. Она вскинула подбородок. Голубые глаза потемнели.

— А как насчет отцовского долга?

Его широкий чувственный рот скривился.

— Прежде чем ложиться в постель с таким эгоцентричным и безответственным человеком, как Эндрю, надо бы знать, что, если что-то выйдет не так, все ляжет на твои плечи.

Пол разозлился, отметила Николь с удивлением. Напряжение ощущалось в чертах его лица, холодное осуждение мелькнуло в сузившихся глазах. Узнавая этот взгляд и зная ему цену, Николь поняла, что Пол не так уж безразличен, как пытается показать, когда речь зашла о том, что она прыгнула в постель его двоюродного брата вскоре после того, как отдалась ему самому. Горькое удовлетворение охватило ее. Он не пожелал продолжать встречаться после двух дней и ночей любви, но и не хотел, чтобы кто-то другой занял его место.

— Не знаю, поверишь ты или нет, но было время, когда я думала, что отец Джима крепкий как кремень, — услышала Николь свой собственный голос. — Я тогда очень любила его и, честно говоря, думала, что уж он-то не бросит меня в беде.