- Федоренко!

- Здесь.

Дзинь. От пояса между ног Рыбака охранник опустил цепочку, которую соединил с браслетами, еще прежде зафиксировавшими щиколотки.

- Степанцов!

- Здесь.

Клац. На запястьях сошлись наручники.

- Рахманин!

- Да.

- Зубрицкий!

- Я.

- Бондарь! Бондарь!

- Что?! - заорал толстяк.

- Бондарь, веди себя прилично, будь паинькой. Рыбак!

- Да.

Усатый конвоир захлопал себя по карманам:

- Черт, писалку посеял.

Один из контролеров протянул ему ручку. Усатый расписался, где было нужно, захлопнул журнал, вернул ручку и гортанно выдохнул:

- Всем направо. И вперед!

Шестерка, позвякивая металлом наручников и цепей, медленно повернулась и побрела к лестнице, поднимающей их из подвального уровня на землю. Рыбак в этой колонне оказался первым. И он не видел, как толстяк Бондарь оглянулся и подмигнул идущим сзади.

- Шестеро выходят! - крикнул конвоир куда-то вперед.

Еще один голос, контролера у дверей, подтвердил:

- Заключенные выходят.

Рыбак миновал дверь и оказался на внутреннем дворе. Он задрал голову вверх и остановился. Небо было сиреневым. Это утро или вечер?

Рыбака подтолкнули вперед. В десяти метрах от него стоял бронированный микроавтобус "мерседес". Окна у него были только в водительской кабине, защищенной от салона массивной металлической сеткой. Впрочем, в ней была врезана запертая дверь. Рыбак подумал: открывалась ли она когда-нибудь это большой вопрос.

Возле автобуса стояли два автоматчика и немецкая овчарка. Мелкими шажками из подвала потянулись зеки. Усатый конвоир пробурчал: "За мной!" и первым влез в кабину к водителю, отдавая короткие команды, кому куда садиться в салоне:

- Федоренко сюда. Степанцов впереди. Рахманин дальше. Зубрицкий. Рыбак за Бондарем. - Он снова пошарил по карманам: - Черт, любимую писалку потерял.