Вэл вяло улыбнулся:

— Я все же разузнаю насчет Азии. Свяжусь с тобой через несколько дней.

— Спасибо.

Руби, возможно, добавила бы что-то еще, возможно, даже стала бы заискивать перед ним, но ее горло внезапно сжал спазм. Вэл обогнул стол и подошел к ней. Руби прочла в его взгляде грусть и сожаление.

— Ты потеряла себя, — тихо сказал он.

— Знаю.

— Руби, послушай, мне это знакомо. Тебе нужно начать сначала.

Она натужно сглотнула. Такого рода честность уместнее в других районах страны, где время измеряется в месяцах и сезонах. Но здесь, в Лос-Анджелесе, где оно делится на тридцатисекундные промежутки, настоящие чувства не успевают расцвести.

— Не волнуйся за меня, Вэл, я живучая. Вот вернусь домой и начну учить японский.

Он сжал ее плечо:

— Узнаю мою девочку.

— Пока.

Она пошевелила пальцами, прощаясь на чисто калифорнийский манер, и двинулась к двери, изо всех сил стараясь удалиться с достоинством. Но нелегко ступать с достоинством в пропотевшей униформе официантки, и, как только закрылась дверь кабинета, Руби убрала с лица фальшивую улыбку и уныло поплелась к лифту. Столь же уныло она покинула здание. Ее «фольксваген» напоминал полудохлого майского жука. Сиденье так нагрелось на солнце, что Руби, сев за руль, чуть не выскочила обратно.

Из-под поржавевшего «дворника» на ветровом стекле торчал штрафной талон. Руби открыла окно, достала его и, скомкав, выбросила на тротуар. По ее мнению, рассчитывать на то, что водитель заплатит выписанный таким манером штраф, было настолько же нелепо, как оставлять счет на подушке в приюте для бездомных.

Скомканная бумажка еще не успела упасть, а Руби уже завела мотор и выезжала на бульвар Уилшир. Там ее поглотил поток транспорта.

В Студио-ситп на улицах было тише. Немногочисленные ребятишки вяло играли в небольших двориках. В жару возрастала опасность пожара, поэтому никто не тратил воду на мелочи вроде разбрызгивателей для полива лужаек.