Весь день просидела на стиральной машинке. Чувствую, ночью меня будет потряхивать в кровати.

Перед сном решила освоить новую технику рисунка. Пока в творческом организме живет дрожь после стирки, нужно брать в руки карандаш. Целый час я рисовала море, небо и чаек. Уверена, сам Эшер позавидовал бы геометрии моей картины. Даже прерывистость линий работала на замысел – вышел рваный стиль. Стиль, над которым можно думать и чувствовать.

Оказалось, в нашем доме нет думающих и чувствующих людей!

– В глазах рябит, – схватилась за голову мама. – Сонечка, вообще-то рисунок замечательный, просто надо убрать рябь и черточки.

Что она понимает? «Рябь», «черточки»… У меня художественное ви€дение такое! Как же примитивен средний обыватель, типа моей мамы…

– Сонька, ты зачем хорошую работу перечеркала? – удивился папа, разглядывая мой шедевр. – С такими нервами не быть тебе хирургом.

– Это такая техника, пап! – Уж от него-то я подобного не ожидала. – Неужели непонятно?

– Техника, техника… – пробормотал папа и взял карандаш.

Маленькие штрихи ложились на лист. И вот на меня уже смотрела симпатичная мышка, каждый волосок на тельце которой будто бы торчал из бумаги, даже погладить хотелось. Папа дорисовал глаз и носик, и мне показалось, что мышь прямо сейчас уползет с листа. Вот крику-то будет…

– Как это у тебя получилось? – спросила я.

– Техника, дочь, техника!

Засыпая, я все время смотрела на мышь, словно и правда боялась, будто она убежит. Видимо, мне еще многому надо научиться. Смя-тый шедевр с морем, небом и чайками валялся в ведре для бумаг. Единственное, что меня успокаивало, – хирургом я быть никогда не хотела!