Когда я и думать забыла о нигилизме, пришла мама и дала мне книжку Тургенева «Отцы и дети».
– Держи, нигилистка! – потрепала она меня по волосам. – А сейчас собирайся, пойдем «шопиться».
Думаю, дедушка был бы недоволен тем, что его дочь так бессовестно использует заимствования из иностранной лексики в общении со мной.
Весь день мы с мамой болтались по магазинам. Покупали мне новую школьную сумку, ручки, тетради, физкультурную форму, сменную обувь…
Что ж, я оценила, насколько приятнее видеть во сне пьющую абсент Данаю, чем вешалки, прилавки и обувные коробки.
29 июля
Открыла старенький томик Тургенева, пошуршала желтыми страницами и только хотела начать читать «Отцов и детей», как на меня напал чих. Я чихала и чихала, казалось, челюсть вот-вот выскочит изо рта. Пришел папа, запихнул Тургенева обратно в книжный стеллаж и сказал:
– Сонька, девушке умной быть необязательно, пойдем лучше свежим воздухом подышим. – И он схватил меня за руку. – Хочу видеть дочь веселой и румяной!
Потом мы до одури кидали друг другу в сквере летающую тарелку. Было очень весело. Наверное, дух нигилизма во мне еще недостаточно окреп.
Сборы на дачу прошли в атмосфере дружелюбия и взаимопонимания.
Мама строго сказала:
– Чтобы к ужину ты была готова! Все понятно?
Я, собрав в кулак все дружелюбие, ответила:
– Понятно!
На ужин мама потушила мясо. Получилось у нее типа – ребята, тушите свет! Когда я жевала резиновое азу, мне было жалко корову и свои зубы.
После еды мама осталась дома мыть посуду, а папа повез меня на дачу.
30 июля
Бабушка с дедом встретили меня, как встречают сыновей из армии – словно два года не видели, а не какой-нибудь месяц.
Я тоже была рада оказаться на даче. Может, я патриот, или просто подмосковная природа мне дороже турецкой, а бабушкин стол вкуснее шведского.