– Тридцать. – В его глазах мелькнула насмешка. – Только что исполнилось.

– И ты хочешь, чтобы я поверила, что после тринадцати лет отсутствия ты вернулся домой с пустыми руками…

– Ну почему же с пустыми, – усмехнулся он. – Я вернулся с девятимесячным сыном, которого нужно вырастить. Крессида, царствие ей небесное, должно быть, знала, что однажды я…

– Знала, что ты ничего не добьешься в жизни, Люк Бранниген! – бросила Уитни. – Слава Богу, что твоя бабушка до этого не дожила!

– Ну, в этом я с тобой не согласен, – спокойно сказал он. – Но сейчас мне не до споров. Я в дороге со вчерашнего дня и совершенно вымотался. Если ты покажешь, где бы мы могли устроиться… – Он подошел к дивану, осторожно взял на руки малыша и легко закинул за плечо огромную и битком набитую полотняную сумку. – Я бы не прочь отдохнуть.

Уитни приложила руку ко лбу и почувствовала, что ее пальцы дрожат. Неужели ей от него не отделаться? Неужели она действительно не может продать поместье? Как же ей в таком случае быть? Эдмунд Максвелл сказал, что у Крессиды совсем не осталось денег; у нее самой на счету всего около двух тысяч, это почти что ничего, принимая во внимание, сколько денег понадобится, чтобы восстановить виноградники Изумрудной долины.

– Можешь расположиться в комнатах отца. – В смятении она отбросила волосы назад за спину.

– Я бы не хотел жить в комнатах отца. – Он сжал зубы. – Как насчет той, с видом на бассейн?

– Нет, – сказала Уитни жестко. – Она – моя.

– Тогда я займу соседнюю. – Он вопросительно поднял брови. – Есть возражения?

«Да, – хотелось ей закричать. – Есть, и большие».

Ей вовсе не улыбалось, чтобы он расположился в соседней с ней комнате.

– Пожалуйста. Пока что – пожалуйста.

Ребенок зашевелился, захныкал. Люк рассеянно чмокнул его в макушку, прикрытую смешной голубой панамкой. Глядя на них, Уитни почувствовала, как что-то сжалось у нее в груди. Люк же повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Она смотрела ему вслед и никак не могла понять, почему это вдруг так расчувствовалась. Может, из-за контраста – Люк так жесток и неуязвим, а малыш доверчив и беспомощен? Или заботливый отцовский жест так тронул ее сердце? Ей не хотелось верить, что он способен на нежность, – она предпочитала считать его ужасным, высокомерным, несносным…