Сердце неожиданно застучало гулкими, болезненными ударами. Фэнси стиснула трубку так, что заболели пальцы.

– Что-нибудь… с мамой?

– Она упала… с крыши. Я нашел ее вскоре после этого…

– Нет!

– Ничего нельзя было сделать. Хейзл умерла мгновенно… как и мечтала всегда, – грубовато добавил он. Но его глубокий голос был так же полон нежности и тревоги, как и в тот день, когда он вытащил Фэнси из ее покалеченной машины, спас ей жизнь и заставил влюбиться в себя.

Фэнси, никогда в жизни не плакавшая, беззвучно всхлипнула.

Она вспомнила маму на кухне, когда та варила черничное варенье и, аккуратно наполнив банки, отставляла их на подоконник, а солнечные лучи, просвечивая сквозь густую массу, превращали обычное стекло в темный аметист. Фэнси любила ходить за матерью по пятам, когда Хейзл, в своей любимой широкополой соломенной шляпе, вышагивала по дорожкам в саду, то срывая на ходу спелый помидор, то безжалостно расправляясь с жирной зеленой гусеницей. Мама была такой сильной, такой жизнерадостной. Фэнси всегда была уверена, что она доживет до глубокой старости. И мысль об этой неожиданной смерти казалась просто невыносимой.

Джим снова надолго замолчал, потом произнес:

– Прости. Я не хотел сам сообщать тебе…

– Нет. Я рада… что позвонил именно ты… Мама тебя очень любила… Я… – Фэнси прикусила язык. Она едва не призналась, что тоже когда-то любила его. – Спасибо, Джим.

– Сообщи мне, с каким рейсом ты прилетишь в Сан-Антонио, и я пошлю за тобой вертолет.

– Я не могу тебя так…

– А я настаиваю! – Его тон стал жестче, сразу напомнив ей, насколько непримиримым и суровым, насколько невыносимо трудным он может быть. Самый простой разговор превращался зачастую в битву характеров, к тому же он, в отличие от многих мужчин, нисколько ее не боялся.

– Я попрошу одного из своих ассистентов тебе перезвонить, – сказала она холодно, официально.

– Отлично, – отозвался он еще холоднее.