Потом — жесткая терка бритого лобка, прошедшаяся по его подбородку и воспаленным, искусанным в поцелуях губам, а позже — усиливая жжение — наплыв горячей слизи… Потом все пропало…

Они не расставались три дня. Самым лучшим из них был второй.

Добравшись электричкой до уютного курортного городка на заливе, они пообедали в пустом вокзальном ресторане. Затем, прихватив с собой бутылку вина и завернутый в салфетки антрекот, вновь сели на электричку, проехали остановку до дачного поселка, и мимо номенклатурных дач, когда-то принадлежавших финнам, стали спускаться по мощеной дорожке под гору, к блестевшей меж сосен воде залива. Пройдя особняк из светлого камня, именуемый Домом творчества писателей, он захотел свернуть ненадолго с дороги, но она ни за что не отпустила его одного.

Май стоял жаркий, и нагретое разнотравье поляны пахло совсем по-июльски. Они стояли плечом к плечу у сосны, и Лида увлеченно направляла его веселую янтарную струю то на черно-розовый ствол, выписывая на нем замысловатые узоры, то на траву, одуванчики, листву кустарника, то попыталась сбить шмеля, вившегося над иван-чаем.

Потом они разделись и в очередной раз сплелись, сидя лицом друг к другу на шершавом бревне, потом упали в траву. Потом, не одеваясь, пили вино из горлышка и по очереди отрывали зубами куски мяса от жесткого антрекота.

И пожилые писатели, фланировавшие по дорожке к заливу и обратно, приглядевшись, видели, должно быть, вещь небывалую для здешних чопорных мест: откровенное мелькание двух голых тел в солнечной зеленой гуще. И, скорее всего, не верили собственным глазам. А может быть (чего не случается!) и радовались за них…

Настала последняя ночь. Она оказалась бессонной — Лида постаралась выжать из нее все, что можно.

— Знаешь игру в пограничника и его собаку? Ладно, вставай на четвереньки — будешь моим трезоркой. Заступаем на охрану государственной границы! О, все тут у тебя черно — хорошая овчарка…