— Пойдем!

Лиде минуло двадцать шесть лет. У нее были длинные ноги с накачанными балетными икрами, маленькая грудь (как впоследствии оказалось, с крупными черными сосками). Она была похожа одновременно на Майкла Джексона и на цыганку (хотя одно другому, быть может, и не противоречит). Жила она в Москве, и на тот вечер, когда они познакомились, у нее был билет на «Стрелу», который она утром порвала в клочки.

Что она делала, чем занималась? Кто же в нынешнее время распространяется о своих занятиях? По ее словам, «бомбила» валютных проституток «на центре». Шесть последних лет жила с пожилым вором в законе (настоящим), умершим недавно. Вроде бы и любила его…

Родилась Лида в далеком алтайском городке. Мать и отца не помнила — тут она развернула перед ним леденящий рассказ о том, как уголовник-отец убил из ружья мать, когда та вернулась из роддома с нею, грудной, на руках. За что и был в очередной раз надолго посажен и сгинул без следа. Она же чудом осталась жива.

Было ли все это на самом деле? История слишком похожа на сентиментально-жестокие байки из тюремного фольклора. (Вот, скажем, один ходовой сюжет: несгибаемая женщина-прокурор сурово засуживает старого вора-рецидивиста. Тот умирает на зоне, а она лишь потом узнаёт, что это был ее отец. И, как говорится, запоздалое раскаяние.)

Лида, Лида…

Он-таки напился в тот вечер — на ее деньги.

Из ночного сумбура ему запомнилась их оживленная беготня по круглосуточным ларькам (вперемежку с объятиями и поцелуями), его крики: «Лидка, в ларьках не бери, а то уйдем к верхним людям!» — и ее вполне резонный ответ: «А где же еще брать?!»

Мелькнул в недрах ночи какой-то нетипичный ларечный продавец — нервный, с хрупким лицом еврейского мальчика-онаниста. В запале (много берут!) он сунул им лишнюю бутылку.

И уже совсем поздно, у него дома — она, стоящая на коленях над ним, распластанным на скомканных мокрых простынях. Ее глаза с расширенными зрачками, блестящие в фонарных отсветах.