За воспитание Констанс и Брижит он взялся неожиданно легко и весело – казалось, за многие годы он истосковался по семье. Поэтому внучки нежились в его любви, как в лучах парижского солнца. Гийом баловал своих малышек, старательно ограждал их от любых неприятностей, удовлетворял любые прихоти. Соответственно и многочисленные его друзья и протеже, приходя к нему в гости, обязаны были уделять внимание очаровательным девчушкам.

Такая веселая и захватывающая жизнь, однако, подействовала на девочек по-разному. Констанс, и так довольно замкнутая, боялась разочаровать дедушку и его замечательных друзей и старалась быть послушной и «правильной». А хохотушка Бри, напротив, регулярно испытывала терпение мсье Фонтеро.

Впрочем, сейчас Констанс не собиралась вспоминать детские проделки сестры. Ее гораздо больше интересовало настоящее. Два года назад Гийома не стало – он ушел из их жизни так же вольно и внезапно, как и появился в ней. Уже после похорон семейный доктор поведал им, что последние несколько лет мсье Фонтеро пытался вылечиться от рака, но категорически запретил рассказывать об этом членам семьи. «Нечего отравлять девочкам жизнь беспокойством за чокнутого старикана! – весело объявил он врачу. – Я вовсе не хочу, чтобы они оказались прикованными к моей постели и заодно приковали к ней и меня!» Он и в самом деле до последнего момента не оставлял своих вечных пирушек и организовывал какието вечеринки, ни взглядом, ни жестом, ни выражением лица не выдавая, что мучается от страшных болей. Лишь за несколько дней до смерти Гийом слег и уже не смог подняться. Ошарашенной Брижит как раз хватило времени, чтобы написать кузине в Америку, а бросившая все свои дела Констанс успела только на похороны. Ей даже не удалось поплакать над могилой деда – Гийом завещал, чтобы на его похоронах была музыка и танцы, а кто-то из его молодых друзей-скульпторов по еще прижизненной просьбе почившего вырезал на его надгробии: «Салют! Не смейте рыдать обо мне – это испортит мне настроение там, где я сейчас!»