– Лили!

Она открыла глаза и, увидев, кто перед нею, с трудом вытерла слезы рукавом ночной рубашки, даже попыталась сесть. Не успел он ее подхватить, как она вновь упала на бок. Ее лоб покрылся испариной. Стиснув зубы от боли, она ухватилась за подушку, пока спазм не миновал, и наконец замерла, тяжело дыша.

Дэвон ощутил волну паники, окатившую его, как кипяток. Опустившись на колени у изголовья кровати, он прошептал:

– Что с тобой, милая? Где болит?

Она не ответила. Бережно, дюйм за дюймом он отвел назад одеяло. Ее левая рука неловко торчала вбок, забинтованное запястье бессильно лежало на матраце ладонью вверх.

– Рука беспокоит?

Она по-прежнему молчала. Ночная рубашка взмокла от пота, наволочка была влажной от слез. Он вспомнил о почерневшем и вздувшемся кровоподтеке у нее под грудью.

– Бок болит?

"Пара ребер, – всплыли у него в памяти слова доктора Пенроя. – Пара ребер сломана”.

В уголках крепко зажмуренных глаз Лили опять показались слезы.

– Болит в боку, Лили? – повторил он, шепча ей прямо в лицо. – Покажи мне. Скажи, где болит.

Мокрые от слез ресницы разлепились с трудом. Она открыла глаза, но так и не взглянула на него. Прошла еще минута. Наконец Лили отпустила подушку, которую продолжала сжимать все это время, и прижала ладонь к боку. Оба они перевели дух в один и тот же миг.

Дэвон встал. На ночном столике стоял пузырек с коричневатой жидкостью, уже наполовину пустой, а рядом чашка холодного чая и нетронутый ломоть хлеба с маслом.

– Ты принимала лекарство за последние два часа? – спросил он, вновь наклонясь к ней.

Одними губами она ответила: “Да”. Дэвон выпрямился; его губы сжались в тонкую линию. Он подошел к туалетному столику у противоположной стены и вернулся к постели, нагруженный фарфоровым тазиком, полным воды, и льняной салфеткой для лица.