— Я и сам не знаю! — задумчиво произнес Рогожин. — Наличных денег и процентных бумаг у меня где-то на десять миллионов рублей. Все остальные капиталы вложены в дело. Кроме банкирской конторы, у меня фабрика, дома в Москве… Затем громадная площадь лесов в Тверской губернии.

— Вы после смерти отца остались единственным наследником?

— Да, мой брат спился, и отец лишил его наследства.

— Жив этот брат?

— Да.

— Где же он?

— Здесь, в Москве. Он живет в меблированных комнатах и получает от меня на содержание по сто рублей в месяц.

— Только?

— На пьянство с него достаточно!

— Видитесь вы с ним когда-нибудь?

— Почти никогда.

— А мать ваша жива?

— Она умерла, когда мне было всего семь лет.

— Значит, вы живете совершенно один?

— Да. — Рогожин поднялся с места и заходил по комнате.

В передней раздался звонок, после чего в дверях показался молодой человек — маленький, тоненький, одетый в щегольской смокинг с красной махровой гвоздикой в петлице. Держа под мышкой цилиндр и сдергивая с правой руки перчатку, он поспешно подошел к Лили и склонил перед ней преждевременно облысевшую голову.

— «Чуть свет — уж на ногах, и я у ваших ног!» — картавя, произнес он и, бережно взяв протянутую Лили руку, с чувством запечатлел на ней поцелуй.

— У вас слишком поздно светает! — с улыбкой заметила Лили.

Молодой человек рассмеялся дребезжащим смехом и, подойдя к шагавшему из угла в угол Рогожину, молча пожал ему руку как старому знакомому. Потом вдруг заволновался, засуетился и снова подошел к Лили.

— Божественная, очаровательная, — закартавил он, — вы знаете, кого я привез к вам?

— Кого, Жорж? — заинтересовалась Лили.

— «Певца любви, певца свободы», как некогда сказал Пушкин!

— Значит, соловья?

— Ах, нет! Что вы? За кого вы меня принимаете! Я совсем не поклонник соловьев и даже, кажется, никогда не слыхал их. Соловьи поют где-то в деревнях, а там я никогда не был. Я привез к вам знаменитого баритона нашей оперы Дмитрия Николаевича Далец-кого. — При этом Жорж сделал сосредоточенное лицо и даже нижнюю губу оттопырил.