Ее молодое красивое тело, еще не знавшее любовных ласк и страстных объятий, как будто протестовало против прозаической сделки и корыстных расчетов ума. Подавленные мечты о счастье и беззаветной любви ожили, затрепетали и наполнили истомой и тоской сердце Лили. И ей захотелось одурманить, опьянить и себя, и Далецкого.

Коляска на резиновых шинах плавно неслась по Тверской, залитой светом электрических фонарей. И от блеска этих фонарей казались бледными и тусклыми далекие звезды в лазурной мгле неба, нависшего над монотонными домами. Эти дома делали улицу похожей на мрачный узкий коридор.

Но вот выехали за заставу, — и небо раздвинулось, сделалось глубже, прозрачнее, и звезды вспыхнули ярче и заискрились, точно алмазы. Несмотря на конец августа, приближения осени и ненастья не чувствовалось даже по ночам. Было только немного свежее и прохладнее, чем днем.

— Как хорошо, — тихо сказала Лили, полузакрыв глаза и всей грудью вдыхая ночной воздух.

— В Москве как-то не замечаешь неба, звезд и вообще прелести ночи! — отозвался Далецкий.

— Вы где провели лето?

— Был на Кавказе, в Крыму, потом проехался по Волге. А вы?

— Жила и скучала с матерью на подмосковной даче. Наступило молчание. Говорить было не о чем, да и не хотелось. Желания, томившие сердце, делали обычный, простой разговор докучным и вялым.

Не зная еще, как вести себя с Лили, и только смутно догадываясь, что происходит в ее душе, Далецкий был сдержан и чувствовал неловкость и робость.

Лили видела это и после долгих колебаний решилась сама сделать первый шаг к сближению. Она наклонилась к Далецкому и заглянула ему в лицо.

— Вы всегда ведете себя так с женщинами? — шутливо спросила она.

— То есть?.. — пробормотал Далецкий и смутился.

— Скромно молчите, потупив глаза, и ждете, чтобы сама женщина начала за вами ухаживать?