Когда я навела объектив на его расслабленное эльфийское лицо, светлое и удивительное, то мысленно поклялась, что этот снимок — только для меня. «Наклонной плоскости» он не достанется.

В черные глаза ангела упадет лишь Лайлия Шеритон. Сотни, тысячи раз! И это будет самая лучшая фотография, которую я когда-либо делала…

Сделав снимок (в полной тишине, если не считать потрескивания свечей), я отвернулась, чтобы положить «Никсон», а когда оборотилась, то увидела, как Ангел-city пододвигает мне вновь налитый бокал.

— Предлагаю тост. — Он взялся за свой бокал. — Выпьем за приятную неизвестность грядущего дня.

Очень странный тост…

Черные глаза гипнотизировали. Порождали дрожь, уничтожали волю и плавили гордость. Они меня заставили пригубить вино. Глоток, еще и еще, и я выпила весь бокал, слизнув последнюю капельку с губ и удивляясь, почему так изменился вкус бина. Оно слегка горчило. Или это горечь — моя собственная?

— Почему вы коллекционируете орхидеи? — Чтобы не молчать, я была готова задавать любые вопросы. — На свете существует множество других цветов, не менее прекрасных и загадочных, чем эти создания.

Ангел-city ответил не сразу, медленно вычерчивая пальцем сложный узор по перламутру.

— Цветов, прекрасных, достойных восхищения, поклонения и любви действительно много, — задумчиво проговорил он, не поднимая ресниц. — Но только в орхидеях имеется частичка волшебства.

— Вы верите в волшебство, мистер Гарланд? — усмехнулась я, но не злобно. С надеждой, наверное…

— Если оно где и существует, то именно в орхидеях, — черные глаза блеснули из-под взметнувшихся ресниц. — Вы и сами часть того необъяснимого волшебства, Лайлия.

До чего же странно услышать собственное имя из красивых, упрямых и чувственных мужских губ. Все вещи вдруг лишились четких абрисов. Пламя свечей размылось, граница огня и воздуха сделалась призрачной, иллюзорной. Тени, осмелев, вновь устремились потоком из углов в центр.