В ответ доктор подмигнул:

– Мы избавим тебя от таких сновидений вот этой розовой пилюлей, – и он положил на язык Чарльзу таблетку. – Проглоти!

– И рука переменится, снова станет моей?

– Конечно, станет.

В доме царила тишина, когда доктор покидал его на своем автомобиле под спокойным голубым сентябрьским небом. Где-то внизу, в мире кухонной утвари, тикали часы. Чарльз лежал и смотрел на свою руку.

Она не менялась. Она оставалась чужой.

За стенкой дул ветер. На холодное стекло окна падали листья.

В четыре пополудни стала меняться другая его рука. Постепенно она превращалась в один пылающий лихорадочный сгусток нервов.

Она пульсировала и изменялась клетка за клеткой. Билась единым большим разгоряченным сердцем. Ногти на пальцах сначала посинели, потом стали красными. Рука менялась примерно с час и, когда процесс закончился, выглядела самой обыкновенной. Но она не была обыкновенной. Она больше не составляла с ним одно целое, не жила вместе с ним. Мальчик лежал, с ужасом смотрел на нее, а потом в изнеможении заснул.

В шесть вечера мать принесла ему суп. Он не дотронулся до супа.

"У меня нет рук", – объявил он, не открывая глаз.

– У тебя нормальные, хорошие руки, – сказала мать.

– Нет, – пожаловался он. – Мои руки пропали. У меня как будто обрубки. Ох, мама, мама, обними, обними меня, я боюсь!

Ей пришлось накормить его с ложечки.

– Мама, – сказал он ей, – вызови, пожалуйста, доктора!

Пусть он посмотрит меня еще раз, мне очень плохо.

– Доктор приедет позже, в восемь, – сказала она и вышла из комнаты.

В семь, когда в темных углах стала сгущаться ночь, а он сидел на кровати, он вдруг почувствовал, как все это началось опять – сначала с одной его ногой, потом – с другой. "Мама! Сюда! Быстро!" – крикнул он.

Но стоило маме войти, как все прекратилось.